Бродский в эмиграции: как изгнание изменило его поэзию

Эта статья о том, что происходит с поэтическим голосом, когда у человека отнимают страну. 10 мая 1972 года Бродского вызвали в ОВИР и поставили перед выбором: немедленная эмиграция или, по формулировке сотрудника КГБ, «горячие денёчки». 4 июня он вылетел из Ленинграда в Вену.

То, что это изгнание сделало с его стихами, он описывал следующие двадцать с лишним лет. Ранняя лирика Бродского держится на нескольких опорах: Ленинград как единственное достоверное пространство, одиночество как норма, время как главный предмет размышлений. Стихи этого периода лиричны в традиционном смысле — в них есть «я», есть конкретное место, есть почти физически ощутимая привязанность к городу. Язык при этом уже сложный, синтаксис длинный, ритм переламывается. За всем этим стоит человек, у которого ещё есть адрес. Ни страны, ни погоста не хочу выбирать. На Васильевский остров я приду умирать. Твой фасад тёмно-синий я впотьмах не найду. Между выцветших линий на асфальт упаду. Стихотворение написано до эмиграции и стало одним из самых горьких её комментариев задним числом. Автор отказывается выбирать между страной и погостом, то есть между жизнью здесь и смертью здесь. Он выбирает конкретный адрес: Васильевский остров. Умереть там не вышло — Бродский умер в Нью-Йорке в 1996 году. Если выпало в Империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря. И от Цезаря далеко, и от вьюги. Лебезить не нужно, трусить, торопиться. Написано в 1972 году — в год отъезда. Подзаголовок «Из Марциала» — авторская мистификация: это не перевод и не пересказ римского поэта, а самостоятельный текст Бродского, лишь надевший римские декорации. Но дистанция легко читается как автобиографическая. «Провинция у моря» — это не Рим и не советская Россия, а место, где можно жить без того, чтобы постоянно выбирать между ворюгой и кровопийцей. Стихотворение написано на пороге отъезда и звучит как прощальное размышление. В эмиграции у Бродского исчез адрес. Ленинград остался в стихах, но уже как потеря, как воспоминание, а не как место, куда можно вернуться. На его место пришло пространство без центра: Коннектикут, Флоренция, Венеция, Амстердам — множество городов, ни один из которых не «свой». Вместо камерной лирики — расширение масштаба: история, цивилизация, время в геологическом смысле. Интонация стала холоднее и точнее. Если ранний Бродский позволял себе прямую эмоцию, то поздний всё чаще прячет её за синтаксической сложностью, за длинными перечислениями, за сухой констатацией. Это не бесстрастность — это контроль. В эмиграции Бродский начал писать эссе на английском. Стихи он писал по-русски до конца жизни, хотя несколько стихотворений создал сразу на английском, и сам переводил свои тексты на оба языка. Он говорил, что потеря языка была бы для него страшнее потери страны. Язык остался с ним — страна нет. Тема времени, всегда присутствовавшая у Бродского, в эмиграции углубилась. Без привязки к месту время стало единственным координатным измерением. Стихи всё чаще строятся как размышление о длительности, об исчезновении, о том, что остаётся после. 1. «Я входил вместо дикого зверя в клетку» Я входил вместо дикого зверя в клетку, выжигал свой срок и кликуху гвоздём в бараке, жил у моря, играл в рулетку, обедал чёрт знает с кем во фраке. Написано в 1980 году, к сорокалетию. Это…

Источник: rustih.com — rustih.com/brodskij-v-emigraczii-kak-izgnanie-izmenilo-ego-poeziyu/